Толчеев Сергей

Сергей Анатольевич Толчеев – живописец, дизайнер.

Родился 2 сентября 1961 года в Ярославле.

В 1986 году окончил Рязанское художественное училище.

Член Союза художников России с 2011 года.

С 2016 года председатель правления Липецкого отделения Союза художников России.

Участник областных, региональных, всероссийских выставок.

Сергей Толчеев о выставке:

Осознание мира с возрастом, к которому ты приходишь, заставляет смотреть на мир по-другому. И ты понимаешь, что в основе нашего нынешнего бытия в данный момент – история, о которой даже не скажешь, трагичная ли она. Она очень сложная для понимания, для эмоционального переживания. А трагичная она или наоборот, мы узнаем после, когда-нибудь.

Как мне представляется, в осмыслении жизненного процесса наш мыслительный аппарат, жизненный и эмоциональный опыт мизерны по сравнению с теми вещами, которые мы пытаемся постичь. Глобальную драматургию мы не осознаем. Только, может быть, на уровне какой-то эмоции.

Восприятие жизни имеет градации – от максимально мудрого, насколько это возможно, до примитивного, животного. Также и трагизм – от обычного испуга, боязни всего, до спокойного, без страха, стремления понять и оценить мир и жизнь.

И сейчас, когда я сделал и объединил три вещи про СВО, в них много сложных эмоций, мыслей, а в целом, серия получилась антивоенная. Меня спросили: не "чернуха" ли мое творчество? То, что я могу из своих эмоций и размышлений зафиксировать, даже избегаю слова «писать», и через это осознать, в этом "чернухи" намного меньше, чем в бытовой, социальной, глобальной действительности. Когда видишь, какие силы и энергии оказывают влияние на нашу жизнь, там "чернуха" на самом деле. Евангельский триптих – это о том же, о чем СВО. Тема одна. Не стал бы отрицать, что в культурном, генетическом коде нашего народа есть приближенность к идеям Христа. В нашем коде есть евангельская история, и у нас есть наша библия народа, написанная в Великой Отечественной войне. И сейчас, мне кажется, пишется новый завет в эту библию. И в этом евангелие есть свои фарисеи, книжники, иуды, есть мученики и праведники. И смысл в том – продолжаешь ли ты движение по этой трудной дороге, либо ты в стороне сидишь, подтягиваешь денежки и радуешься, какой ты ловкий и умный и моральные права присваиваешь. Любой ресурс – и духовный, и материальный, и эмоциональный – ограничен. Весь вопрос, как он распределяется, и как он влияет на историю. Историй, подтверждающих это очень много. Мир – это и есть каждый из нас. Уже прожив какое-то время, понимаю, насколько у нас разные миры и они все объединены в нашем бытии совместном. И это не только человеческое, это и природа, и животные. Масштабы оценить очень трудно. Можно только почувствовать.

Подготовка к выставке – напряженная работа, окончательной цели я не достиг, но я пришел к какому-то этапу, видимо, благодаря этому напряжению. И я готов начать новую страницу, и уже вижу, у меня чешутся руки. Понимаю, что опять не сбудется полностью. Результат в принципе когда-то будет иметь значение, но сейчас важен процесс. Если бы я пришел к законченности, люди бы смотрели и скучали, а сейчас у них включается поиск какого-то взаимодействия. Тут контакт важен.

Сергей Толчеев о творчестве:

Прежде всего есть эмоция. Она несет в себе большую энергию. У меня так. Ей трудно дать определение, ее можно только переживать. Одна зрительница спросила: ты когда делал эту работу, вот это чувство переживал? Творчество – это обмен эмоциями. Когда я прихожу на выставки, что-то нравится, что-то кажется скучным. А иногда смотришь и оторваться не можешь. Искусство устанавливает контакты между людьми на таком уровне, который осознать мы не можем. Иногда – бывали такие случаи – человек реагировал на работу так, как от него и ожидать было нельзя: другой он в жизни. Мне приходилось встречать людей, у которых мировоззрение менялось. Это не то, что Левий Матвей деньги выбросил и пошел за Иисусом. Нет, таких изменений не бывает, а бывают обыденные, незаметные: вот что-то такое приоткрылось.

Если я вижу, что работа моя не совпадает с эмоцией, она становится мне неинтересной. Но бывало так: делал и видел, что получается, соответствует внутреннему состоянию, а потом брался конкретизировать – ведь меня учили, как правильно рисовать, компоновать. Правлю и работу убиваю. По моему убеждению, чем ситуация обыденнее, чем она рассказана глубже, тем выше пилотаж. Когда я такие работы вижу, застываю…

Ничего эстетического. Даже антиэстетическое. Вот это и хотелось бы развивать. Я понимаю, что у этого пути – ни пирогов, ни пышек, а синяки и шишки. Если бы мне чаще удавались такие вещи, я был бы рад.

Если бы была на то моя воля, я бы сидел и палочкой на песке или на пыли водил, смотрел. И даже в этом процессе был бы интерес… Но так невозможно. Еще ведь надо поделиться с кем-то…

Я заметил одну вещь: работа эта – твоя, но существует нечто настолько удивительное, что ты понимаешь: твое взаимодействие со всеми этими мотивами – есть взаимодействие с чем-то. Об этом ты даже не рискуешь думать, а только боковым зрением, боковыми чувствами ощущаешь, что оно есть, это не твоя фантазия. И это удивительное приходит в абсолютной простоте.

Для художника профессионализм – это дело чести, чему учили, стало частью тебя. Индивидуальность? Вот дерево растет, от тысячи причин оно формируется – один год был засушливый, другой дождливый или ветреный, состав почвы… Так и человек.

Проблема свободы творчества не стояла передо мной ни в советское время, ни сейчас. Свободу творчества сам человек ограничивает. Потребность творчества ограничить невозможно.

Бывает, жажда интереса к своей персоне превалирует, а результат – никакой. Многие на это тратят впустую жизнь. Самая сложная работа – это взаимодействие с самим собой.

Мне бы очень хотелось, чтобы по эмоциональному содержанию, по глубине, по гармоничности мои работы хоть чуть-чуть приближались к древней иконе, к северной. Потому что это самое мощное по степени свободы, раскованности, гармонии, рядом нечего поставить.

Из интервью с Т. Нечаевой (2021, 2026)